Леня, выйдешь?

Мы пошли бы, хоронясь от метели у стен домов. Он, нелегко дыша, выбрасывал бы фразу за фразой. О чем говорил бы, не знаю, но не о пустяках, ибо ни разу не слышал я от него пустой болтовни. А я, наверное, сказал бы ему, что «Щорс», которого случайно увидел сегодня, выдержал испытание временем. А потом, наверное, заговорил бы о музыке, снова о музыке, которую услышал и сегодня, по законам которой, как мне думается, построен и «Щорс». А вдруг он, в ответ на мои музыкальные «измышления», рассказал бы мне приснившийся ему как-то сон? Рассказал бы, как бог в этом сне отобрал у него талант слова и вручил ему новый талант — талант музыки. Ведь его всю жизнь томила мысль, что своим искусством (при всем старании!) так и не удалось ему в полную меру выразить великое время, призвавшее его к обязанностям художника. Так, может, хоть теперь, в «вечер жизни», получив от бога новый талант, музыкой удастся выразить все недовыраженное, в ее звучании обрести совершенство работы… нет! Не рассказывал он мне о своем сне во время нашей прогулки! И не было такой прогулки. Сон этот записал он, как притчу, незадолго до своей смерти. А я прочел эту притчу годы спустя и обрадовался тому, что угадал когда-то, еще «в начале пути», скрытую за многими пластами работы глубинную связь всего его творчества с самой стихией музыки и с ее закономерностями.

И пока не иссякнет любовь и дружество в любви, мертвые живы не только делами своими, оставившими вечный след, но невольно любовь и привязанность время от времени возвращают их нам и в мелочах повседневности. Вот так и увидел я Довженко, шагающим нынче сквозь мартовскую метельную нескладицу, когда захотелось мне побыть с ним снова вдвоем, снова услышать его живой голос.

Однако почему не увиделся он мне на трибуне или, скажем, на очередном заседании (сколько их было, таких заседаний!)? Или хотя бы на обсуждении очередного сценария (сколько их было, таких обсуждений!)? Да просто потому, что, когда вспоминаю я о повседневности нашего дружества, встает оно предо мною в первую очередь бесконечной цепью прогулок. Первое звено этой цепи — наше многочасовое блуждание по бульварам от Пушкина к Гоголю и обратно — от Гоголя к Пушкину. А потом, потом сколько же мы с ним отшагали по улицам Москвы и Ленинграда, Киева и Тбилиси, по буйно-зеленым аллеям парков Сухуми, по дорожкам и лесным тропам Подмосковья. А где-то, ближе к концу войны, оказались мы и вовсе соседями. Поселили нас на Можайке (теперь Кутузовский проспект). Наши дома стояли почти глядя в окна друг другу. И тогда, тогда уже прогулки наши превратились в ежедневную, что ли, привычку. Какая бы ни стояла погода, рано или поздно жди телефонного звонка!

— Леня, выйдешь?..

Но я не толстовец, уверовавший в сверхчеловеческую мудрость человечнейшего из человечных. И я не Эккерман, с отрешенной добросовестностью принявший на себя обязанности «живого фонографа» при великом Гете. Наверное, следовало мне вести нечто вроде дневника наших с Довженко встреч. Но мне и в голову не приходило такое!

Я просто любил его и дорожил каждой с ним встречей, никак не ставя перед собою задачи запоминать любое его слово. А чем чаще были эти встречи, чем повседневнее становились наши отношения, тем с л и т н е е вспоминаются они мне ныне. Такова уж естественная жизнь человеческого общения! Запоминаешь чужое острее в отдельном, в подробностях. Близкое слышится слитным звучанием.

И все-таки память, верная любви и дружбе, когда и не ждешь, выхватит вдруг из этой слитности то один, то другой клочок важного и неважного, значительного и незначительного. Клочки эти никогда не явят гармонии целостного, подчас они лишь следы раздумий о том, кого ты любил и кого уже нет с тобою рядом…

Подбираете сайт, где можно купить женские духи? Нет проблем: духи версаче женские можно тут. Загляните прямо сейчас.